Инженер Новогодней Магии. Глава 30-я…

(научно-фантастический роман-сказка)

Глава 30-я, в которой красота обнаруживает колоссальную силу и спасает мир

   Человек может сколько угодно считать себя всесильным. Более того, есть люди, сила которых необычайно велика. Однако человек по-прежнему слаб, проигрывая монстрам, именуемым системами, которые из человеков как раз и состоят. 

   Сильные люди, каких немного, еще как-то имеют силу воспротивиться системам. Обычные слабые люди, коих подавляющее большинство, легко подавляются системами и легко ими управляются. 

   В своем обычном состоянии большие социальные системы – от организаций до стран – не особенно утруждаются, их энергозатраты так же невелики, как у лежащего на диване лентяя. Такие ленивые системы понемногу потягивают энергию из персонала и населения, как пивко из бутылки. Если же система переходит в активный режим, например, в случае аврала на работе или национального проекта в стране, то легкой пищи им становится маловато. 

   Особый случай высокого уровня энергопотребления систем – война. Войне – это битва систем. На войну, целью которой является подавление другой системы вплоть до полного уничтожения, всегда требуется очень много энергии. И системы, в каждом из воюющих лагерей начинают выжимать из своего населения все энергетические соки. 

   Ужесточение дисциплины, введение законов военного времени, увеличение продолжительности рабочего дня, отмена выходных и отпусков – все это ограничивает человека, но энергия из него извлекается, когда человек испытывает дискомфорт, выражает недовольство и ругает власти. Но это мелочи, что-то вроде салатика на  закуску или аперитива. 

   Большие дозы энергии системы извлекают из людей, когда те испытывают ненависть и готовы убивать себе подобных. Ненависть к врагу – это для систем высококалорийная пища. Это как наваристый борщ, как густая шурпа, картошка с мясом или шашлык в лаваше. Тяжело и сытно. Ради такой еды системы идут на все, чтобы спровоцировать в людях ненависть. В этот момент обе воюющие системы благодарны друг другу за перекрестно вызываемое чувство ненависти своих к чужим. 

   Бывает, что в какие-то времена враг становится не таким вражеским и кровожадным. Такой враг не вызывает уже   испепеляющей ненависти. Этим уже не наедается воюющая система, и тогда в дело вступаю два мощных провокатора, два безупречных оружия информационных войн – агитация и пропаганда. Первая батарея орудий нацелена против противника. «А-житация» переводится, как настроить, возбудить против. 

   Вторая батарея лупит по своим позициям, внушая иллюзорное, гипертрофированное преимущество, превосходство над противником. На снарядах пропаганды написано: «Мы – великая нация!», «У нас великая миссия!», «Наш народ – освободитель!», «Наша война – справедливая!», «Наше дело – правое!». 

   Такое зомбирование не проходит бесследно. Население все более превращается в роботов, отдающих не только свои жизни, но и энергию свое системе, своей стране. В окопах, на баррикадах, у станка, в курилках, за рюмкой, на кухнях…, в комментариях в социальных сетях. 

Системы ненасытны. Два повара – Агитация и Пропаганда – кулинарного шоу «Информационная война» уже не могут утолить растущие энергетические аппетиты систем. Требуется что-то острое, как перец «Чили». Жгучей приправы нужно совсем немного – на кончике ножа. Требуется приложение ничтожных минутных усилий, чтобы разрушить построенное огромным трудом. Требуется совсем немного тротила или пластита, чтобы унести жизни людей, проживших годы. 

   Разрушение жизненно важных объектов – диверсия. Уничтожение людей – теракт. К обычному питанию ненавистью добавляется сытная паника. Системы жируют. Это пик их обжорства. 

   Хотим мы или нет, красиво это прозвучит или покажется неприглядной правдой, но именно так все и обстоит. Системы заинтересованы в войнах, развязывают их и делают все, чтобы война продолжалась. Системы сами разжигают ненависть. Системы провоцируют диверсии и теракты. 

Системы способны нашептать на ухо конкретному человеку, заставить его сделать нечто провоцирующее грандиозные последствия, долгие годы питающие потом систему. Часто для этого выбираются слабые или психически нездоровые, с искореженной личностью.

   Так, полоумный студент Гаврила Принцип, поразив револьверной пулей эрцгерцога Франца Фердинанда, стал буквальной причиной Первой мировой войны. Сейчас вызвать войну также легко, как и всегда. Вспомните, по случаю, и «Яблоко раздора» – провокацию десяти лет Троянской войны. 

   Есть ли у человечества хоть какие-то шансы уморить с голоду или посадить на голодный паек ненасытные системы? Попытки найти противоядие от отравляющей людей ненависти делаются испокон веков. 

   Религиозные лекарства, призывающие к смирению, оказались не просто бесполезными, но с ужасными побочными последствиями. Религиозный экстремизм стал смертельно опасным осложнением после лечения  болезни человеконенавистничества религиозными догматами, нелепыми сказками и дикими шаманскими ритуалами в странных одеждах. 

   Почему только исламский экстремизм приходит в голову? А «Крестовый поход», а «Охота на ведьм», а истребление волхвов и уничтожение старообрядцев? Это христианский экстремизм. 

   Однако нечто буквально человеческое все же способно окатить человека ушатом холодной воды, отрезвляя и вырывая из лап систем, освобождая от оков. Печальная песня, роман об истории любви, поучительная притча, сильный кинофильм, щемящие сердце стихотворные строки. Никто не сможет объяснить природу и механизм такого мощного воздействия на человека, казалось бы, ничтожной малости слова и образа, раскрытого им. 

   «В начале было слово!». Возможно, это означает начало всех начал – человеческое в человеке, то, что и есть в человеке по образу и подобию божьему. 

   Степан Андреевич – инженер по технике безопасности Московской фабрики елочных игрушек и хотел бы привнести гармонию в каждого человека, пробудить в нем человеческое, но вот уж этого он точно не знал, как сделать. Может, сейчас, когда всех сблизила, побратала корпоративная вечеринка, стоило бы сказать всем людям сразу какие-то важные слова, делающие их лучше и чище, побуждающие любить друг друга в исходном смысле этого слова, как в библейском «Возлюби ближнего!». 

      На этих его мыслях что-то переменилось в зале, прошелестело какое-то движение, гул затих, люди замерли и перестали жевать. Прожектор осветил сцену фабричного клуба. На сцене стоял Сергей. В белой рубахе-косоворотке, в темных штанах заправленных в черные сапоги. Начиналось какое-то представление, но определенно не шутовское – Сергей был серьезен. Он подождал еще немного и заговорил. Громко, нараспев с выражением своих чувств интонацией. 

Я покинул родимый дом,

Голубую оставил Русь.

В три звезды березняк над прудом

Теплит матери старой грусть.

   Кто-то хохотнул передразнив: «Слышь? Голубая Русь…», но ему дали затрещину и он заткнулся поперхнувшись. Все повернули головы к сцене. Стояла тишина, и только голос Сергея звенел, подражая знакомой всем интонации автора стихов. Да и сам он был похож, вот только автор не дожил до возраста чтеца. 

Золотою лягушкой луна

Распласталась на тихой воде.

Словно яблонный цвет, седина

У отца пролилась в бороде.

   Люди стали подниматься с мест и сходиться к сцене. Почему-то никто не посчитал это номером художественной самодеятельности и не улыбался в поддержку выступающего. Люди молчали. У женщин увлажнялись глаза и они осторожно промокали их платочками. Голос Сергея летел над головами, и многим показалось, что за его спиной открылась панорама поймы широкой реки, голубое небо и белые облака. 

Я не скоро, не скоро вернусь!

Долго петь и звенеть пурге.

Стережет голубую Русь

Старый клен на одной ноге.

   Люди стояли плотной толпой перед сценой. За столиками не осталось никого. Даже пьяные, уснувшие в тарелках, стояли и трезвели на глазах. Больше никто не осклабился на  «голубую Русь». Все понимали, что это о небесах, а не о некоторых людях. 

И я знаю, есть радость в нем

Тем, кто листьев целует дождь,

Оттого, что тот старый клен

Головой на меня похож.

   Сергей закончил читать стих и уронил голову. Зал взорвался аплодисментами, как это, наверное, было, когда стихи читал сам автор. И не давая людям опомниться, отвлечься на рукоплескания, он продолжил читать стихи.

За горами, за желтыми долами

Протянулась тропа деревень.

Вижу лес и вечернее полымя,

И обвитый крапивой плетень.

Там с утра над церковными главами

Голубеет небесный песок,

И звенит придорожными травами

От озер водяной ветерок.

Не за песни весны над равниною

Дорога мне зеленая ширь –

Полюбил я тоской журавлиною

На высокой горе монастырь.

Каждый вечер, как синь затуманится,

Как повиснет заря на мосту,

Ты идешь, моя бедная странница,

Поклониться любви и кресту.

Кроток дух монастырского жителя,

Жадно слушаешь ты ектенью,

Помолись перед ликом Спасителя

За погибшую душу мою.

   Сергей читал еще долго. На сроках из стихотворения «Песнь о собаке»  женщины, на скрывая слез, всхлипывали. Что-то такое было и в  стихах, и в звучавших со сцены словах, и в том, кто эти слова выкрикивал нараспев в зал. 

Утром в ржаном закуте,

Где златятся рогожи в ряд,

Семерых ощенила сука,

Рыжих семерых щенят.

До вечера она их ласкала,

Причесывая языком,

И струился снежок подталый

Под теплым ее животом.

А вечером, когда куры

Обсиживают шесток,

Вышел хозяин хмурый,

Семерых всех поклал в мешок.

По сугробам она бежала,

Поспевая за ним бежать…

И так долго, долго дрожала

Воды незамерзшей гладь.

А когда чуть плелась обратно,

Слизывая пот с боков,

Показался ей месяц над хатой

Одним из ее щенков.

В синюю высь звонко

Глядела она, скуля,

А месяц скользил тонкий

И скрылся за холм в полях.

И глухо, как от подачки,

Когда бросят ей камень в смех,

Покатились глаза собачьи

Золотыми звездами в снег.

   Этого удара словом не выдержали и некоторые мужики, особенно пьяные – они не стесняются эмоций и более сентиментальны. Многие из стоящих плотной стеной перед сценой то ли поддерживали друг друга, то ли обнимали друг друга за плечи. С людьми явно происходило что-то необычное. Сергей вошел в роль. Он словно светился в своей белой рубахе. В движениях его рук была удивительная сильная мужская пластика. Сергей продолжал читать стихи. 

Мы теперь уходим понемногу

В ту страну, где тишь и благодать.

Может быть, и скоро мне в дорогу

Бренные пожитки собирать.

Милые березовые чащи!

Ты, земля! И вы, равнин пески!

Перед этим сонмом уходящим

Я не в силах скрыть своей тоски.

Слишком я любил на этом свете

Все, что душу облекает в плоть.

Мир осинам, что, раскинув ветви,

Загляделись в розовую водь.

Много дум я в тишине продумал,

Много песен про себя сложил,

И на этой на земле угрюмой

Счастлив тем, что я дышал и жил.

Счастлив тем, что целовал я женщин,

Мял цветы, валялся на траве,

И зверье, как братьев наших меньших,

Никогда не бил по голове.

Знаю я, что не цветут там чащи,

Не звенит лебяжьей шеей рожь.

Оттого пред сонмом уходящим

Я всегда испытываю дрожь.

Знаю я, что в той стране не будет

Этих нив, златящихся во мгле.

Оттого и дороги мне люди,

Что живут со мною на земле.

   Сергей замолчал. Последние строки стихотворения словно эхом звенели под потолком зала. Люди молчали в оцепенении. Сергей повернулся и ушел в глубь сцены. Оваций не было. Люди стали приходить в себя. Они обнимались, троекратно расцеловывались, из глаз многих продолжали катиться слезы. Дух всеобщей любви, пусть и недолгой, витал над людьми. Что-то высокое и светлое напитало души людей. Они стали постепенно расходится за столики, зазвенели фужеры и рюмки. Звучали дружеские искренние тосты и здравицы. Атмосфера корпоративной вечеринки изменилась и на этой высокой ноте удержалась до завершения вечера. 

Перевалило за полночь. Уже сегодня ночью наступит новый год. 

В этой главе процитированы стихотворения Сергея Александровича Есенина

А ещё посмотрите на эту тему такие публикации:

Оставьте комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *